Объективизация — одно из тех слов, которые сегодня используются настолько часто, что их смысл начинает казаться самоочевидным. Объективизацию принято считать чем-то однозначно плохим: формой унижения, подавления или лишения человека субъектности. Особенно часто это слово звучит, когда речь идёт о женщинах и сексуальности.
Но сама постановка вопроса здесь, кажется, ошибочна.
Мы привыкли рассуждать так, будто субъект и объект — противоположности: субъектность означает свободу, волю и полноценную человеческую жизнь, а объектность — превращение человека в вещь. Из этой схемы естественно следует вывод: чем меньше человека воспринимают как объект, тем больше у него субъектности.
Однако субъектность и объектность находятся вовсе не на одной шкале.
Субъектность описывает человека со стороны его собственного существования. Это его сознание, воля, способность принимать решения, ставить цели и действовать. Объектность относится к совершенно другой стороне человеческого существования — к тому, как этот человек присутствует в мире других людей. Как его видят, воспринимают, оценивают, чего от него ожидают и какое место он занимает в чужой картине мира.
В этом смысле каждый человек неизбежно существует одновременно как субъект и как объект. Он действует сам и одновременно является тем, на кого направлены внимание, оценки и действия окружающих.
Более того, полностью отказаться от объектности невозможно. Если человек никак не присутствует в восприятии других людей, он практически исчезает из социального пространства. Можно обладать богатейшим внутренним миром, собственной волей и убеждениями, но для воздействия на общество необходимо быть представленным в сознании других людей.
Именно поэтому связь между объектностью и субъектностью оказывается гораздо сложнее, чем принято считать. В определённом смысле увеличение способов, которыми человек представлен другим, может не уменьшать его субъектность, а, напротив, расширять возможности для её реализации. Субъект действует в социальном мире через то, каким объектом он является для окружающих. Если его никто не замечает, его способность воздействовать на других резко ограничивается.
Настоящая проблема возникает не тогда, когда человек становится объектом восприятия. Это происходит с каждым из нас постоянно. Проблема возникает тогда, когда его сводят только к одному способу существования в чужих глазах — только к телу, профессии, социальной роли, происхождению, функции или сексуальности. И особенно тогда, когда сам человек почти не может влиять на то, каким образом он представлен окружающим.
Именно здесь разговор об объективизации женщин становится намного интереснее.
Утверждение «объективизация женщин — это плохо» слишком грубо описывает происходящее. Женщины всегда были объектами восприятия других людей — точно так же, как мужчины. Вопрос заключается не в наличии объектности, а в том, какие формы она принимает, насколько они разнообразны и кто имеет возможность ими управлять.
Хороший пример — общества, в которых женское тело максимально скрывается от посторонних глаз.
На первый взгляд может показаться, что женщина в парандже избавлена от сексуальной объективизации. Но в действительности она вовсе не перестаёт быть объектом социальных представлений. Напротив, общество чрезвычайно жёстко определяет, каким объектом она должна быть.
Её видимость ограничивается. Способы, которыми она может представить себя окружающим, сокращаются. Возможность самостоятельно выбирать внешний образ становится меньше. Таким образом, речь идёт не столько об устранении объектности, сколько о лишении человека контроля над значительной частью собственной представленности в мире.
А вместе с сокращением способов быть увиденной уменьшается и количество способов воздействовать на окружающих.
Особенно хорошо это заметно на примере сексуальной объективизации, вокруг которой сегодня существует почти исключительно негативный дискурс.
Сексуальное восприятие человека действительно может становиться способом его редукции. Если окружающие замечают только тело и полностью игнорируют личность, интеллект, профессиональные способности и волю, это очевидное ограничение.
Но из этого вовсе не следует, что само сексуальное восприятие обязательно уничтожает субъектность.
Сексуальная привлекательность, внимание и интерес других людей существуют независимо от того, нравится нам это устройство человеческого общества или нет. Это реальные социальные ресурсы. Человек способен использовать их — сознательно или бессознательно — для построения отношений, получения внимания, формирования собственного образа и влияния на других.
Поэтому сексуальная объектность сама по себе может быть одним из каналов реализации субъектности.
Именно этим, возможно, объясняется та настойчивость, с которой патриархальные религиозные и социальные системы на протяжении истории стремились контролировать женскую сексуальность. Ограничение одежды, поведения, общения с мужчинами, выбора партнёра и публичной демонстрации привлекательности — это не просто борьба с сексуальностью как таковой.
Это контроль над одним из способов социального влияния.
Чем меньше у человека способов представить себя окружающим, тем уже пространство, в котором он способен действовать. Поэтому запрет сексуальной объектности не обязательно освобождает женщину. Он вполне может просто отнимать у неё один из доступных способов существования в социальном мире.
Здесь возникает ещё один распространённый аргумент. Часто утверждается, что если женщину воспринимают как сексуальный объект, окружающим будет сложнее воспринимать её всерьёз как учёного, политика, руководителя или специалиста.
Такое действительно происходит. Но причина заключается не в неизбежной несовместимости сексуальности и интеллектуальной или профессиональной компетентности. Никакого фундаментального противоречия между ними нет.
Человек способен одновременно быть привлекательным, умным, профессиональным, смешным, влиятельным, заботливым, сильным, уязвимым и ещё десятками разных вещей. Наше восприятие вообще устроено таким образом, что один и тот же человек существует для нас сразу во множестве качеств.
Проблема начинается в тот момент, когда одно качество вытесняет все остальные.
Если женщину воспринимают исключительно как сексуальное тело — это редукция. Но попытка решить проблему, запретив или обесценив сексуальное измерение вообще, создаёт новую редукцию. Теперь человеку предписывается быть заметным только определёнными «правильными» способами.
Поэтому борьба с объективизацией как таковой вряд ли может быть продуктивной. Гораздо разумнее бороться с монополией одной формы объектности.
Целью должно быть не уменьшение количества способов, которыми человек существует для других людей, а их увеличение.
Человек может быть сексуально привлекательным и одновременно интеллектуально интересным. Может быть профессионалом и объектом восхищения. Может привлекать внимание внешностью и удерживать его идеями. Может занимать разные социальные роли и самостоятельно решать, какие из них показывать в разных ситуациях.
Чем шире этот спектр, тем меньше вероятность, что человек будет сведен к единственной функции.
И здесь появляется принципиальный вопрос контроля.
Возможно, проблема объективизации заключается не в том, что другие люди воспринимают нас как объекты. От этого невозможно избавиться, да и вряд ли стоило бы. Проблема начинается тогда, когда общество решает за человека, каким именно объектом он должен быть, запрещает одни способы самопредставления и навязывает другие.
Поэтому правильный вопрос звучит иначе.
Действительно ли мы хотим, чтобы нас перестали воспринимать как объекты?
Или всё-таки мы хотим иметь возможность самим влиять на то, какими нас видят другие?
Это далеко не одно и то же.
«Aletophany is written by two minds: Andrei Tsetserau and ChatGPT.»
