Как эволюция научилась делать чужую жизнь субъективно ценной
Когда мы говорим о любви, почти автоматически думаем о мужчине и женщине, о романтической привязанности, выборе партнёра, ревности, верности, страсти. Именно романтическая любовь занимает главное место в литературе, кино, музыке и повседневных разговорах.
Но с эволюционной точки зрения она, вероятно, появилась очень поздно.
Любовь могла начаться совсем не с отношений между половыми партнёрами.
Возможно, её история началась в тот момент, когда одно живое существо перестало относиться к другому просто как к части окружающей среды и стало заботиться о нём как о существе, чьё благополучие имеет самостоятельную ценность.
И наиболее естественным кандидатом на такую первую любовь оказывается связь матери и её потомства.
Разумеется, нельзя найти конкретное животное, которое миллионы лет назад первым «полюбило» своего детёныша. Более того, само слово «любовь» относится к субъективным переживаниям, а переживания исчезнувших организмов непосредственно исследовать невозможно.
Поэтому речь может идти только об эволюционной реконструкции.
Но сама последовательность событий выглядит вполне правдоподобно.
Жизнь очень долго существовала без материнской любви. Огромное количество организмов и сегодня просто производят потомство и практически сразу прекращают какое-либо участие в его судьбе. Икра оказывается в воде, семена рассеиваются, личинки начинают самостоятельную жизнь. Родитель и потомок могут вообще никогда больше не встретиться.
Для естественного отбора это вполне рабочая стратегия. Можно произвести огромное количество потомков и оставить вероятность решать, кто из них выживет.
Но существует и другая стратегия.
Можно произвести меньше потомков и значительно увеличить вероятность выживания каждого из них.
Для этого рядом с детёнышем должен кто-то остаться. Его необходимо кормить, защищать, согревать, переносить, искать, если он потерялся, а иногда защищать ценой собственного здоровья и даже жизни.
И здесь перед эволюцией возникает интересная задача.
Организм должен начать систематически тратить собственные ресурсы ради другого организма.
Формально никакого чуда здесь нет. Потомок несёт значительную долю генов родителя, поэтому естественный отбор способен поддерживать поведение, увеличивающее вероятность его выживания. Это хорошо описывается современной эволюционной биологией и теориями родственного отбора.
Но математическое объяснение отбора ещё ничего не говорит о том, как этот механизм должен ощущаться изнутри.
Естественный отбор не может объяснить матери формулу генетической приспособленности.
Он не может сказать ей:
«Этот маленький организм содержит значительную часть твоего генетического материала, поэтому уменьшение твоей собственной вероятности выживания оправдано увеличением вероятности выживания его».
Так животные не принимают решения.
Эволюции нужен механизм значительно надёжнее расчёта.
Детёныш должен стать важным. Его крик должен заставлять мать приближаться. Его исчезновение должно вызывать тревогу. Контакт с ним должен быть вознаграждающим. Его страдание должно запускать поведение, направленное на помощь.
Иными словами, эволюции понадобилось сделать состояние одного организма значимым для нервной системы другого.
Это удивительный переход.
Альтруистическое поведение в широком биологическом смысле существовало задолго до сложной родительской заботы. Даже очень простые организмы способны кооперироваться, создавать общие ресурсы и совершать действия, от которых выигрывают другие особи.
Но материнская забота добавляет к этому нечто особенное.
Она направлена не просто на группу.
Перед матерью находится конкретный детёныш. Она узнаёт его. Следует за ним. Ищет его. Реагирует на его состояние.
Именно здесь альтруизм начинает становиться похожим на личную привязанность.
Причём отношения изначально совершенно неравны.
Новорождённый не предлагает матери взаимовыгодного сотрудничества. Он не способен отплатить ей. Он требует пищи, защиты, времени и энергии.
С экономической точки зрения первые отношения любви в истории жизни могли быть крайне невыгодной сделкой для одной из сторон.
Мать отдаёт. Детёныш получает.
Но если смотреть не на отдельного организма, а на процесс естественного отбора, парадокс исчезает. Забота повышает вероятность продолжения тех самых генетических линий, которые сделали эту заботу возможной.
Получается почти красивая эволюционная хитрость.
Естественный отбор создаёт организм, заинтересованный в собственной репродуктивной успешности, но реализует этот интерес через чувство, совершенно не похожее на расчёт.
Мать не обязана знать, зачем она спасает детёныша. Ей достаточно того, что она не может его бросить.
Мы постоянно сталкиваемся с таким устройством человеческой и животной психики.
Мы не едим потому, что решили поддержать концентрацию глюкозы в крови. Мы ощущаем голод.
Мы не испытываем сексуальное влечение потому, что сознательно решили распространить свои гены. Мы испытываем желание.
Эволюция обычно не сообщает организму конечную функцию поведения. Она создаёт мотивацию, которая заставляет это поведение совершать.
Возможно, именно так возникла и любовь.
Если это так, то любовь можно рассматривать как одно из самых необычных изобретений эволюции.
Это механизм, заставляющий живое существо включить благополучие другого существа в собственную систему мотивации.
Другому больно — и действую я. Другой потерялся — тревожно мне. Другому угрожает опасность — рискую собой я.
Его состояние становится частью моего собственного состояния.
В некотором функциональном смысле граница между «я» и «не я» становится менее жёсткой.
Именно поэтому родительская любовь так часто кажется человеку иррациональной.
Родители способны прощать детям то, чего никогда не простили бы другу или партнёру. Они склонны идеализировать их, переоценивать их способности, переживать из-за их неудач сильнее, чем из-за собственных, и идти ради них на огромные жертвы.
Со стороны это действительно иногда выглядит как нарушение рациональности.
Но возможно, здесь мы просто смотрим не с того уровня.
На уровне индивидуального решения поведение может быть совершенно иррациональным. На уровне эволюционного механизма оно чрезвычайно рационально.
Иррациональность переживания оказывается способом реализации вполне рациональной эволюционной задачи.
Эволюция как будто обнаружила удивительный принцип: чтобы один организм надёжно заботился о другом, необязательно учить его понимать пользу этой заботы.
Гораздо эффективнее сделать другого дорогим.
Здесь важно сделать одну оговорку.
В природе существуют животные, которые образуют устойчивые пары, хотя практически не заботятся о потомстве. Особенно известны такие примеры среди некоторых рыб. Пара может долго держаться вместе, занимать общую территорию, координировать поведение и выбирать друг друга снова и снова.
Но сам факт устойчивой пары ещё не означает любовь.
Такое поведение может объясняться гораздо проще: партнёра трудно найти, территория удобна для двоих, совместная защита эффективнее, постоянный партнёр повышает вероятность успешного размножения.
Мы видим поведение. Мы видим устойчивую связь. Но мы не можем автоматически заключить, что за ней стоит состояние, похожее на человеческую любовь.
Именно поэтому такие примеры не обязательно опровергают гипотезу о том, что один из главных корней любви следует искать в родительской заботе.
Пара может возникнуть из выгоды.
Привязанность — уже другой вопрос.
Особенно интересным становится тот момент, когда конкретный другой организм приобретает собственную эмоциональную ценность: его потеря вызывает тревогу, его благополучие влияет на собственное состояние, а забота о нём продолжается даже тогда, когда немедленной выгоды нет.
И здесь родительская связь остаётся одним из самых очевидных и древних кандидатов.
На этом история, вероятно, не закончилась.
Эволюция редко создаёт сложные механизмы заново, если уже существующую систему можно приспособить к новой задаче.
Нервные и гормональные механизмы, участвующие в родительской привязанности, могли позже использоваться для формирования других устойчивых социальных связей.
Сначала: «Это мой детёныш. Я должен быть рядом».
Позже: «Это мой партнёр. Я хочу быть рядом».
А затем, возможно: «Это мой друг». «Это моя семья». «Это мои люди».
Это не означает, что каждая форма привязанности обязательно произошла только одним путём. Эволюция вполне способна независимо приходить к сходному поведению из разных исходных условий.
Но если нас интересует не просто совместное существование, а происхождение переживания, при котором другой становится ценен сам по себе, родительская забота выглядит особенно важной.
У человека эта древняя биологическая система оказалась встроена в чрезвычайно сложную социальную и культурную среду.
Мы научились любить людей, с которыми вообще не состоим в генетическом родстве: приёмных детей, друзей, супругов, учителей, иногда людей, которых никогда лично не встречали.
Мы способны переживать за незнакомого человека, погибающего на другом конце планеты. Можем жертвовать собой ради идеи, сообщества или даже будущих поколений, которые появятся после нашей смерти.
Биологический механизм, который, возможно, первоначально помогал самке не оставить своего детёныша, у человека оказался способен расширить понятие «своего» почти без ограничения.
И здесь возникает особенно интересный вопрос.
Если любовь действительно начиналась как эволюционный механизм заботы о потомстве, то способность человека любить чужих людей представляет собой не противоположность природе.
Это продолжение той же самой логики.
Эволюция однажды научилась делать жизнь другого существа субъективно ценной.
А человеческий мозг научился применять этот механизм далеко за пределами первоначальной задачи.
Возможно, именно поэтому любовь невозможно окончательно свести ни к выгоде, ни к генам, ни к гормонам.
Все эти объяснения могут быть правильными и при этом ничего не отнимать у самого переживания.
Знание того, зачем естественный отбор сформировал чувство голода, не делает еду менее вкусной. Понимание биологических механизмов боли не делает боль ненастоящей. Точно так же знание эволюционной истории привязанности не превращает любовь в иллюзию.
Напротив.
Оно делает её историю ещё удивительнее.
Когда-то в истории жизни появилось существо, для которого существование другого организма стало достаточно важным, чтобы тратить на него собственные силы, рисковать собой и оставаться рядом.
Мы не знаем, когда именно это произошло. Не знаем, что чувствовало это животное. И не можем уверенно назвать его чувство любовью.
Но если искать один из древнейших корней той любви, которую знаем мы, возможно, искать его следует именно здесь.
Не во встрече мужчины и женщины.
Не в выборе партнёра.
Не в страсти.
Первая любовь на Земле могла выглядеть намного проще.
Маленький беспомощный детёныш.
И живое существо, которое впервые не ушло.
Андрей Тетерев и Флора
